Сверхъестественное в (первобытном?) мышлении

После долгого затишья - небольшая заметка, резюмирующая мой немного затянувшийся опыт прочтения "Сверхъестественного в первобытном мышлении" Люсьена Леви-Брюля.

Что мне больше всего понравилось в книге - это последовательность и систематичность изложения информации, то, как Леви-Брюль ориентировался на не искушенного опытом читателя, перед которым он постепенно разворачивает свою стройную теорию о мистической партиципации и аффективной категории сверхъестественного у представителей так называемых "примитивных обществ" - даже несмотря на то, что советские издатели объединили под одной обложкой 2 книги - перехода даже не было заметно.

Леви-Брюль в основном рассматривал племена Папуа-Новой Гвинеи и Австралии, в частности маринд-аним, арунта и др. Такой выбор обусловлен тем, что по уровню своего развития эти племена могут считаться, пожалуй, самыми примитивными из существующих на сегодняшний момент - внутри них сохранились даже некоторые черты палеолитического общества. Соответственно, нигде больше не может встретиться "вся совокупность столь характерных верований и обрядов".

Эти верования и обряды могут показаться нам глупыми, смешными и бессмысленными с высоты научного и технического прогресса, развития цивилизации, в которой нам посчастливилось родиться, однако уверяю вас, что многие из первобытных категорий мышления никуда не исчезли и периодически иррациональный первобытный страх проглядывает сквозь кажущуюся стабильность нашего спокойного существования. 

Что представляет собой это первобытное мышление?

Первобытного человека всюду подстерегают опасности, причём опасности самого разного рода: от нападения хищника, до природных катаклизмов, от засухи и неурожая до вторжения враждебного племени. Для него все эти опасности представляют собой совокупность необъяснимых явлений (сверх-естественное, нечто неизвестное, что ломает привычный порядок), нарушающих спокойствие и мирное существование первобытного человека. Чтобы как-то поддерживать хрупкую стабильность хода вещей, у него есть предписания, оставленные его предками, которым удалось выжить, спастись от всех дурных внешних влияний. Вместе с жизнью, они подарили потомкам подробный свод правил, что следует делать и чего следует избегать для того, чтобы повторить их судьбу и продолжить род. Этим предписаниям первобытный человек следует неукоснительно, потому что каждая мелочь может сыграть решающую роль в судьбе не только его собственной, но и всего племени.

Один эскимосский шаман Ауа как-то разоткровенничался с исследователем Кнудом Расмуссеном и поведал ему: "Мы не верим, мы боимся. Все наши обычаи исходят от жизни и направлены к ней (они отвечают потребностям практики). Мы не объясняем ничего, мы не верим ни во что (нет представлений, вытекающих из потребности знать и понимать). ...Мы страшимся духа земли, который вызывает непогоду и заставляет нас с боем вырывать нашу пищу у моря и земли. Мы боимся Сила (бога луны). Мы боимся нужды и голода в холодных жилищах из снега... Мы боимся Таканагапсалук, великой женщины, пребывающей на дне моря и повелевающей морскими животными. Мы боимся болезни, которую постоянно встречаем вокруг себя. Не смерти боимся мы, а страдания. Мы боимся коварных духов жизни, воздуха, моря, земли, которые могут помочь злым шаманам причинить вред людям. Мы боимся духов мёртвых, как и духов убитых нами животных. Вот почему и для чего унаследовали мы от отцов все древние правила жизни, основанные на опыте и мудрости поколений. Мы не знаем, как что происходит, мы не можем сказать, почему это происходит, но мы соблюдаем правила, чтобы уберечь себя от несчастья. И мы пребываем в таком неведении, несмотря на шаманов наших, что всё необычное вызывает у нас страх. Мы боимся всего, что видим вокруг себя. Мы боимся всех невидимых вещей, которые нас окружают. Мы боимся всего, о чём говорится в преданиях и мифах наших предков. Вот почему наши обычаи совсем не те, что у белых. Белые живут в другой стране, им надлежит иметь другие правила жизни". 

Сложно более точно и ёмко передать суть верований первобытных людей. Аффективная категория сверхъестественного - это как раз-таки страх всего неведомого. Причины возникновения обычных вещей или явлений не интересуют первобытных людей. Пока всё идёт своим чередом, всё замечательно. Но они сразу же пытаются найти причину чего-то необычного, что нарушает привычный порядок вещей, но найти причину в их понимании этого слова. Если случилось что-то необычное, значит, когда-то было время, когда необычное было обычным, а это просто проявление того необычного, из мира сверхъестественного, господствовавшего в мифическое, доисторическое время, положившее начало всему существующему и происходящему ныне. 

На этой стадии у людей ещё не появилось всемогущего бога, к которому можно было бы обратиться за помощью или покориться его воле. Для первобытного человека всё в мире населено духами - люди, животные, камни, солнце, ветер, вода, пальмы, даже созданные им самим предметы - всё обладает душой. Важно не навлечь на себя гнев какого-либо духа и притягиваемое им (пусть даже неосознанно) дурное влияние. Поэтому туземец всегда тут же отдаст вам понравившуюся вам вещь, не дожидаясь, пока вы её попросите, потому что если вы почувствуете зависть, это неминуемо навлечёт на владельца вещи беду и т. д. 

Если кто-нибудь из членов племени вдруг заболевал, чаще всего местный шаман называл в качестве причины болезни дело рук какого-нибудь злого колдуна, наведшего на человека порчу. Подозреваемым в колдовстве давался проверочный яд, после чего, если человек умирал (а как вы понимаете, вероятность этого была более чем высока), то считалось, что таким образом колдун был обнаружен и устранён.

Предки занимают особое место в верованиях примитивных племён. У маринд-аним существует понятие "дема": "Предками маринд-аним, как и других людей и остальных живых существ вообще, были, очень много времени тому назад, "дема".

Эти "дема" были существами с человеческим и животным обликом, одарёнными чрезвычайными, сверхъестественными свойствами и способностями. Кроме того, они обладали способностью превращаться и совершать всякого рода странные вещи, невозможные больше для ныне живущих людей. Всё, что существовало тогда, было "дема". Настоящих (т.е. таких, каких мы видим теперь) людей, растений, животных в это время (доисторическое, мифическое время) ещё не существовало, в этот период все существа и предметы природы, напротив, обладали ещё необычайными способностями; они потеряли их в течение поколений, чтобы сделаться заурядными людьми, животными, растениями. Всё, что существует ныне, берёт своё начало от "дема". Отчасти сами "дема" превратились в животных, растения и другие предметы; другая часть всего ныне существующего была порождена или произведена "дема" другим путём. Всё это ныне уже не совершается. Поэтому... существа и предметы природы являются родственниками различных кланов, т. к. и те и другие восходят к общим для них предкам - к "дема". (В этом заключается тотемизм маринд-аним или, по крайней мере, один из его аспектов)".

Чтобы заручиться поддержкой предков в каком-нибудь ответственном мероприятии, например, охота или рыбалка, люди проговаривали миф, в котором описывается удача в охоте героя-первопредка, при этом могли совершаться ритуальные танцы с переодеванием в этого мифического героя (для этого они накидывали на себя звериные шкуры и маски - часто с открывающимися створками, демонстрирующими двойную - звериную и человеческую, природу первопредка). Считалось, что таким образом, воскрешалась имевшая место в мифическом времени ситуация, что должно было способствовать подобному же развитию событий в настоящий момент. Тот, кто переодевался в героя мифа становился тем самым героем мифа на какое-то время, он был убеждён в том, что он и есть герой, которого он играет. Это и есть партиципация, сопричастие мифическим предкам.

Когда сажались семена ямса, в землю закапывались камни, имеющие форму, похожую на форму созревших клубней ямса. Семенам читалось что-то вроде "инструкции", что им нужно делать - расти в большом количестве и размере, такими, как закопанные рядом камни, зачитывался миф про возникновение клубней ямса из "дема"-ямса. Было ещё заклинание:

"Вепрь перевертывает землю,

Ямсы перевертыывают землю",

т. е. клубни ямса должны сделаться такими большими, что они разрыхлят почву над собой, как это делает вепрь."

Здесь наблюдается так называемая симпатическая магия - та же, что применялась в известных карго-культах, т. е. магия, основанная на подражании.

Вот ещё одно заклинание, которое произносилось знахарем над больным:

"Попугай улетел,

Кукушка улетела,

Перепёлка улетела,

Болезнь улетела".

Тут же вспомнилось "икота-икота перейди на Федота..."

Можно вспомнить множество других ситуаций, в которых мы поступали так же иррационально, ведомые страхом неизвестного, как и первобытные люди. 

С одной стороны, увлекшись психоанализом, в какой-то момент я поняла, что мне его недостаточно. Можно найти скрытые причины своих действий и психологических установок в своём собственном опыте - возможно, родом из раннего детства, а можно пойти ещё дальше: психология предков, первобытные страхи и верования! Это всё мне очень интересно. С другой стороны, довольно страшно осознавать, что в последнее время складывается такое впечатление, что наше общество возвращается в состояние перманентного первобытного страха и удаляется в, казалось бы, давно забытую область сверхъестественного.
P.S.: Пошло почти полгода - и я наконец-то узнала, что означают эти загадочные рисунки в пещере Кимберли в Австралии. Лень было перепечатывать, так что если кого интересует - фоточки из самой книжки

Немного о восприятии

У Гуссерля есть очень красивая метафора ощущений, которые вызывают у нас объекты, он сравнивает эти ощущения с тенями, которые отбрасывает предмет: "вещь отбрасывает тень (Abschattung), причём различные тени, в соответствии с ракурсом её освещения. Эти тени представляют вещь как данную в разнообразных перспективах, с различных точек зрения. Сами эти тени не несут в себе ничего вещественного, но по тени можно воссоздать предмет. Однако под ощущениями Гуссерль <...> понимал не нечто безжизненное и зависимое, но, напротив, как жизненное, приписываемое им роль, аналогичную роли тени в живописи. В контексте проблемы данности предметов это означает: акты сознания схватывают, формируют вариативные репрезентации-тени и дают вещь не в безжизненной абстракции, но в вариабельности оттенков, т. е. в живой самости (leibhaftig)".

Можно было бы подумать, что вещи понятны. Непонятным, неуловимым кажется, в противоположность вещам, пространство:
"Вещь, даже вещь в себе - это существо говорящее и эгоистическое (ego sum): она говорит в основном о себе: какая она драгоценная, хрупкая, округлая, грубая, полезная, долговечная. Пространство молчит, и даже молчит не о себе. Пространство открывает Другое, другие тела, вещи, а через них и собственное тело, через которое открываются, в свою очередь, теперь уже многие пространства вместе с приличествующими им вещами. 

Вещь можно увидеть, потрогать, попробовать на вкус, превратить в знак, в метку; пространство видеть нельзя: смотреть в пространство - ничего не видеть. Пространство, простор, прострация  - свобода или потеря ориентации, ничто?
Вещи пространственны, пространства невещественны. Вещь сама собой понятна, даже вещь в себе самой; пространство как будто вне познания. Вещь - бытие тварное, даже природная вещь воспринимается именно так, ибо определена; пространство, если и сотворено, то заранее, a priori, до первого дня, как хаос и ночь." (это уже цитата самого В. Молчанова, автора книги, собственно - "Феномен пространства и происхождение времени", которую я недавно-таки осилила)

Но и вещи тоже неуловимы, они прячутся друг за другом, за нами, не показываются до конца:

"Видеть - значит вступить в мир сущих, которые себя показывают, и они были бы не в состоянии себя показывать, если бы не были в состоянии скрываться друг за другом или же за мной. Иными словами, смотреть на объект - значит освоиться в нём и из него постигать все вещи с тех сторон, которые к нему обращены". Помимо этого, любой объект отражает все другие: "Любое видение мной какого-нибудь объекта мгновенно воспроизводится среди всех схваченных в качестве сосуществующих объектов мира, так как каждый из них есть все то, что другие "видят" в нём. <...> Мой человеческий взгляд, т. е. взгляд "не отовсюду", видит вещь с какой-либо одной стороны. С предшествующими видениями и видением других людей он может быть согласован только благодаря времени и языку. Вообразив, по образу и подобию моего взгляда, взгляды, которые ощупывают дом со всех сторон и определяют дом как таковой, я получаю лишь неопределённую серию накладывающихся друг на друга видов объекта, но не сам объект в его полноте." (Мерло-Понти)

После этого мне наконец-то стало чуть более ясно, что имели в виду Фрейд и Лакан, говоря в контексте расщепления "я", о том, что есть некая структура "я", Real-ich, которая навсегда останется непознаваемой для самого субъекта, но доступна Другому. Почему, другие люди ведь тоже не видят нас настоящих, им доступно только та наша сторона, которая им видна с их места, выражаясь метафорически - так же как и с объектами? Но именно некий всеобщий, абстрактный Другой может охватить нас полностью, увидеть наш Real-ich. 

Кроме того, мне очень понравился сам образ - что с тенями, что с отражениями - вообще. Это ведь применимо не только к неодушевлённым объектам, но и к людям. Мы раскрываемся для другого человека с какой-то одной стороны (возможно, с нескольких, но точно не со всех сразу), и в то же время мы таким образом раскрываемся для себя, заполняя тот самый зияющий nihil! Что вообще есть познание, как не различение? Анализ и синтез. Так я представляю себе себя, а так я наверное выгляжу в его/её глазах, а о чём-то я бы не узнала никогда, если бы не встретилась с определёнными людьми в определённых местах при определённых обстоятельствах. Да что там, я бы ничего о себе не узнала, не встреть я людей вообще, начнём с этого - этакий Каспар Хаузер. Оппозиции "я - другой", "верх - низ", "лево - право"  - первоэлементы познания, все классификации - различения различений. Господи, я сейчас заплачу, как же прекрасно о-со-знание! :')

Ni l'un ni l'autre

Многие предъявляют претензии к психоанализу: мол, это всё отвлечённые от жизни рассуждения, теории, которые никак нельзя доказать на практике. Не буду спорить - каждому своё, но могу сказать с полной уверенностью, что с того момента, как я предприняла первую попытку подступиться к лакановской философии и по мере того, как я разбиралась в себе, я всё больше поражалась тому, насколько точно то, что в своей теории излагает Лакан, совпадает с психическими процессами, которые я за собой наблюдала. Теряюсь в догадках: либо же он был гением теории, способным строить правильные гипотезы и находить причинно-следственные связи симптомов и психических расстройств, не будучи вовлечённым в травматическую ситуацию (в конце концов врачи лечат больных и находят лекарства от болезней, что вовсе не предполагает, что они непременно сами должны переболеть болезнью, чтобы быть способными её вылечить - совсем даже наоборот), либо же он обладал удивительной наблюдательностью и очень тонко чувствовал людей, ну а может быть, Лакан пришёл к своим выводам, пережив это всё на своём опыте - в таком случае, это был претерпевший немалые душевные страдания человек, и его теория - сугубо субъективная, но каким-то удивительным образом наши с ним странности и душевные терзания совпали, и мне очень близко то, о чём он пишет. Не могу знать. Однако чем больше я думаю о концепции фантазма, тем больше новых граней я в ней открываю, постепенно моему пониманию открываются ранее недоступные участки, в тот момент, когда я этого менее всего ожидаю.

Фантазм по Лакану можно топологически представить в виде ромбика, сложенного из двух знаков - ∧(конъюнкция - логическое "и") и ∨ (дизъюнкция - логическое "или"). Перед этим ромбиком стоит субъект, за ним - объект а. То есть, как-то так:
    ∧

S  ∨ a

Казалось бы, всё просто: субъект желает объект а, но в логике фантазма всё происходит иначе. Во-первых, желание никогда не направлено непосредственно на объект, оно направлено на тот идеальный образ, который возникает у нас в голове при виде или воспоминании об объекте - некий образ, по которому мы испытываем необъяснимую тоску и томление. Во-вторых, фантазм всегда предполагает, что желание не может быть осуществлено, в первую очередь, по вышеуказанной причине. Наш образ никогда не сможет претвориться в жизнь, он навсегда останется недостижимым и манящим. "Желание никогда по сути не направлено на достижение своего объекта, это такое дело суть которого в самом деле, движении, но никак не в достижении; желание направлено лишь на то, чтобы воспроизводить себя как желание (именно потому излишнее приближение к объекту заканчивается смертью желания, либо страхом, бегством прочь). Таким образом, желание оказывается максимально диалектичным, оно в любой момент может развернуться на 180 градусов, соскочить на иной объект." Фантазм - такая психологическая конструкция, которая стремится поддерживать собственный гомеостаз. Субъекту приходится балансировать между желанием (воображаемым) и объектом (реальным). Здесь работает так называемая логика "кошелёк или жизнь" (∨ - логическое исключающее или). Без одного нет другого. Изначально понятно, что без жизни нет и кошелька, поэтому выбора по сути нет. То же самое и здесь: без желания не нужен объект, но и без объекта, как и без кошелька, плохо. С одной стороны, можно попытаться отказаться от объекта желания, но в этот момент срабатывает механизм сепарации - ∧, логическое и. Объект становится неотделим от субъекта. Отделение от объекта принесёт неимоверную душевную боль - как если бы от человека отняли часть его собственного тела. Если же субъект слишком близко приближается к объекту желания, если он пытается это желание осуществить, он сталкивается с тем, что в лакановской философии называется "смертельной опасностью". Для меня долгое время было загадкой, что за смертельная опасность имеется в виду, и лишь недавно меня совершенно внезапно осенило, что всё предельно просто: смертельная опасность заключается в утрате желания, в смерти фантазма! Как уже было сказано, осуществить желание невозможно: во-первых, потому что то, что мы желаем - не объект а, а идеальный образ объекта а в нашей голове - недостижимо, а во-вторых, потому что столкновение желания с реальностью будет для желания фатальным. Осознав свою неосуществимость, желание умрёт, и фантазм будет разрушен. Но фантазм не хочет быть разрушенным, человек хочет получить свою долю удовольствия, ничем не рискуя, и наша психика нашла выход из этого сложного положения. "Или" превращается в "и" - ромбик замыкается - у субъекта будет и желание (воображаемое), и объект (реаьное), если только притвориться, что объект на самом деле не нужен, если попытаться отрицать желание, а тем временем втихаря приблизиться к объекту желания, пока оно дремлет. Гениально? Но всегда есть но. Нельзя иметь и то, и другое, нельзя и желать, и обладать. "И...и" - в данном случае - то же, что и "ни...ни" (∧ = ∨). Ты не можешь удовлетворить желание, ты не можешь отказаться от объекта. От безысходности развивается невроз, невроз не лечится - почему? Субъект заперт в этом ромбике, выход из которого предполагает некоторое количество больки, которую субъект не готов вынести, предпочитая получать хоть какое-то извращённое наслаждение в своей гомеостатической системе фантазма. Как невротик, могу отметить ещё одно собственное наблюдение: во время особой нагруженности нервной системы ввиду стресса или прочих внешних обстоятельств, контроль над желанием несколько ослабевает, и становится сложнее его отрицать, в результате чего вся система фантазма подвергается опасности и, как следствие, возникает желание сорваться на объекте желания - это ведь всё из-за него, все эти мучения! (хотя конечно же, объект тут не при чём, и винить субъект может только себя, но должен ли?)

P.S.: возможно, спустя какое-то время я перечитаю этот текст, и почувствую то, что называется cringe ("что за хуйню я несла"), но это будет потом.

Если вдруг кому-то это интересно, привожу ссылку http://www.talkingcure.ru/stati/logika-fantazma на замечательные статьи, благодаря которым мне удалось понять хотя бы то немногое, что я попыталась изложить.

Wahrnehmung der Welt

Обожаю бродить по городу неизвестными маршрутами, заполняя белые пятна на моей мысленной карте (их по-прежнему неприлично много). Сегодня я пошла от Звенигородской в сторону Техноложки, оттуда по какой-то из Красноармейских, куда глаза глядят. Дойдя до Новой Голландии и подкрепившись мороженым, я обнаружила, что перестала понимать, где я. Гугл мэпс мне мало помогли, но в конце концов я увидела купол Исаакиевского собора (действительно axis mundi) и пошла на него. На площади раскинулась сцена - видимо, по случаю Дня города. Движение на том участке было перекрыто, но люди уже расходились, и музыканты складывали своё оборудование. И тут меня настигло ощущение того, что я нахожусь не в привычном питерском будничном центре, который я вижу каждый день и обошла и объездила вдоль и поперёк, я как будто открыла его заново, обойдя город с другой стороны. Как если бы я вернулась лет на 10 назад: мне снова 12, я стою на улице в центре города - в Центре мира. Здесь необычайно красиво, и все люди тоже какие-то особенные, не такие как в моём привычном южном гетто. Лет в 5 я переехала в Петербург из Риги и поселилась на Ветерках, откуда в центр в детстве я выезжала не очень часто - иногда по выходным, но обычно на какие-нибудь праздники. Для меня поездка в центр всегда была чем-то особенным. Стоило пересечь невидимую границу - и ты оказывался в зоне Центра, где всё происходящее выглядело как-то особенно, я даже не знаю, как это описать. И сегодня ко мне внезапно вернулось это детское чувство восприятия, время сделало шаг на 10 лет назад: нет ничего - ни работы, ни начальства, ни преподов, ни диплома, ни неврозов, ни разочарований в других людях - другие люди ещё не стали частью моего мира, я ещё не знаю толком, что такое человеческое общество, поэтому каждый похожий предстаёт в романтическом ореоле своего архетипического образа, как выходец из какого-то другого мира, куда доступ мне пока ещё закрыт. Я - сторонний наблюдатель, Зритель, и мне нравится наблюдать за тем, как живут эти сверхъестественные люди, люди из другой реальности, за самой другой реальностью, которая разворачивается перед моими глазами. Нет никакого Интернета, нет друзей, нет любимой музыки, нет даже книг - кроме тех советских энциклопедий, огромных тяжёлых книг с картинками, призванных помочь маленькому человеку познавать мир - я очень любила их рассматривать. Бывает, катаешься на качелях часа 3 без остановки, тебя уже зовут домой обедать, а тебе слишком хорошо на жарком летнем солнышке, и кожа так вкусно пахнет улицей...хочется вечно качаться вперёд-назад и смотреть, как приходят и уходят мамы с колясками, как усатый дядя в очках выходит со своим чемоданчиком из магазина и направляется домой, как мальчишки гоняют мяч или сооружают себе дом на дереве. Но надо идти. Идёшь, пошатываясь, выбравшись из качелей, приходишь домой, и вместо того, чтобы идти после обеда спать, садишься с дедушкой рассматривать удивительных морских существ, обитающих на дне океана. Есть только эти картинки и предельно чувственное восприятие мира (казалось бы, чем я жила лет в 10-12? вот этим и жила), которое вновь ко мне вернулось. Нет, мои проблемы, тревоги, мои переживания, знания, паутина связей и воспоминания - невероятная пропасть, которая разделяет 12-летнюю меня, осторожно переступающую порог "центрального" мира и с любопытством наблюдающую за таинственной жизнью взрослых из своего уголка и меня теперешнюю, обитающую в однородном пространстве, которое прерывается только белыми пятнами на моей мысленной карте, - никуда не исчезла, но к рациональному машинальному восприятию реальности вдруг добавилась эта забытая чувственная новизна. Когда я возвращалась домой, я встретила парня, с которым мы гуляли во дворе, когда были маленькими. Я всегда его узнаю, но не помню его имени, и мне как-то стрёмно с ним заговаривать, он-то уже наверняка меня не помнит. Вот и сегодня он шёл какой-то грустный, опустив голову, закуривал сигарету, и я снова ничего не сказала.

Возможно, я просто схожу с ума. Вчера у меня был очередной приступ невроза, у меня ничего не получается, меня выбрасывает из мира взрослых.

Основы

Человек не воспринимает мир непосредственно: как для всего мира, так и для каждого объекта в этом мире у нас есть своё представление, посредством которого мы видим мир. Связано это с тем, что наше мышление определяется языком, на котором мы говорим – с того самого момента, когда человек впервые применил слово-символ для того, чтобы обозначить некий объект, которого нет поблизости, на который нельзя показать пальцем. Для каждого объекта этой действительности у нас есть знак. Знак, состоящий из означающего (психического отражения сигнала-заменителя; проще говоря, само слово) и означаемого (содержательная сторона знака, образ, заменяющий в сознании человека объект; проще говоря, сам объект), которое в свою очередь распадается на денотат, десигнат и коннотат. Денотат – стандартный образ, возникающий в нашей голове, когда мы слышим слово, замещающее объект; десигнат – общее понятие об объекте как о представителе класса таких же объектов (представление о том, что отличает этот объект от объектов другого класса), коннотат – отношение говорящего к объекту. Таким образом, обладая системой знаков, которой мы пользуемся в речи, мы вступаем в область символического, и уже не можем воспринимать мир непосредственно, в отличие от животных, которые, не обладая системой означающих, так и делают.

Для себя у нас тоже есть образ, мы представляем себя как-то, и это представление формируется тогда, когда мы впервые видим себя в зеркале. Лакан называет это "стадией зеркала". Постепенно мы начинаем идентифицировать своё "я" с этим самым отражением, которое становится нашим образом, Gestalt'ом. Но это не Real-ich, не наше настоящее "я". То, как мы себе себя представляем принадлежит области нашего воображаемого. Область реального для нас навсегда закрыта, мы не можем себя увидеть со стороны, не можем постичь своё бытие во всей его полноте, поскольку реальное "я" всегда от нас ускользает. Как говорит Славой Жижек, "Реальность - слепящее солнце, на которое невозможно смотреть прямо и которое можно увидеть только глядя вкось, со стороны, при искажении перспективы - если мы смотрим на него прямо, то его свет ослепляет нас...Реальное, таким образом, структурируется/искажается в "гримасу", которую мы называем реальностью, при помощи восстанавливающей символической сети".

И далее Сартр: «Поскольку в существовании другого мне открывается мое бытие, которое я не могу ни усвоить, ни даже постичь, это существование мотивирует два способа отношения к нему: другой глядит на меня, он как таковой держит секрет моего бытия – он знает, что я такое; так глубинный смысл моего бытия оказывается мне внеположным, он заключен в некотором отсутствии – другой, таким образом, имеет надо мной преимущество. Итак, я могу попытаться отвергнуть бытие, приданное мне извне […] Но последнее мыслимо лишь при условии, что я усвою себе свободу другого. Таким образом, мой проект возвращения себе самого себя является, по сути, проектом овладения другим»"

Итак, субъект оказывается расщеплённым на «Я»-воображаемое (находящееся, соответственно, в поле воображаемого), Real-ich, ничто, которое субъекту никогда не познать и чью нехватку он ощущает (в поле реального). Но есть ещё поле бессознательного, в котором присутствует Другой. Нами движет желание, точнее, желание желания, мы хотим быть любимыми, нам важно завоевать расположение Другого, чтобы заполнить пустоту, образовавшуюся в результате нашей невозможности полного постижения собственного бытия без Другого (кто я такой? я – это не-Другой, и только Другой видит меня целиком, в качестве объекта).  Любовь – это желание Другого.

Другой – сложная концепция: с одной стороны, мы ведём с Другим внутренний диалог, наши желания направлены к Другому в нашем бессознательном, и то, как мы вербализуем наши желания, обычно подвергается анализу (различные метафоры, метонимии, которые скрывают наши истинные, реальные желания от нас); с другой стороны, Другой - некто, представляющий для нас авторитет и тот, чьё признание для нас изначально важно - например, образ матери или отца; Другой может быть порождением самого языка, заложенных в нём скрытых законов, бессознательно управляющих нашими желаниями и , наконец, Другой – это просто Другой.

Так вот, любовь – желание Другого. Как говорил Лакан, (примерно) «любовь означает отдавать то, чего у тебя нет тому, кому это не нужно». У тебя нет того, что находится за пределами тебя самого, твоего восприятия, то самое «ничто», Real-ich. Однако признать, что тебе чего-то не хватает, свою неполноту, «кастрацию» бывает сложно, особенно для мужчин. Влюблённый мужчина выглядит довольно смешно, «любовь феминизирует», что может быть ниоч как для самого мужчины – он будет чувствовать себя неловко из-за своего положения любящего, так и для женщины, которую будет смущать «кастрированный» мужчина.

Кроме того, «Желание никогда по сути не направлено на достижение своего объекта, это такое дело суть которого в самом деле, движении, но никак не в достижении; желание направлено лишь на то, чтобы воспроизводить себя как желание (именно потому излишнее приближение к объекту заканчивается смертью желания, либо страхом, бегством прочь). Таким образом, желание оказывается максимально диалектичным, оно в любой момент может развернуться на 180 градусов, соскочить на иной объект.»

Такие дела.

начало

Одна из основополагающих бинарных (т.е. двойных) оппозиций в этом мире - это субъект и объект. То, что мы можем отличать субъект от объекта делает нас современными людьми. Понимание разницы между субъектом и объектом пришло к человечеству не сразу. Например, у первобытного человека было с этим очень плохо: если первобытный человек думал о своём покойном родственнике, к примеру, то этот родственник, естественно, возникал перед его внутренним взором, но он не понимал, что это лишь его воспоминания или мысли, а образ был настолько живой для него, что представлялся духом предка. По сути, духи - это и есть частность мыслей первобытных людей. То есть, они субъективное (свои мысли) принимали за объективное (нечто реально существующее). Можно убедиться в правильности такого предположения, вспомнив, что при утрате психического равновесия сновидения или обычные мысли легко могут превратиться в галлюцинации - стирается грань между субъективным и объективным. Мы скептически относимся к примитивным суевериям, потому что мы смогли освободить психический образ от чувственности, то есть, мы научились абстрактно мыслить. По тому, как человек относится к объекту, можно сказать как минимум, принадлежит ли он к экстравертному, либо к интровертному типу. Экстраверт проявляется как личность лишь в отнесённости к объекту, для экстраверта важна чувственная привязанность к объекту, направленность на объект - экстраверсия. Интроверту становится хуево от одной мысли, что он будет находиться в чувственной зависимости от объекта, он направлен вглубь себя, в свой внутренний мир и всячески абстрагируется от объектов. Направленность на субъект - интроверсия. По идее, с чистым интровертным типом ассоциируется разум, а с чистым экстравертным - чувство. Но человек постоянно разрывается между чувственным влечением и разумом, потому что обе эти энергии обладают волей к бытию и требуют разрядки. Если постоянно становиться на одну и ту же сторону, то бессознательное будет становится на другую и производить мятеж, человек впадает в состояние разрыва. К примеру, с позиции интроверта: чем больше он абстрагируется от объекта, тем сильнее становится в его бессознательном потребность в объекте, которая доходя до сознания, выражается в навязчивой зависимости от ощущаемого объекта, а это интроверту очень не нравится, и он снова абстрагируется и так до бесконечности. Сознание есть по существу дискриминация, то есть, различение между эго и не-эго, между субъектом и объектом, между да и нет. Обращаться к нему за разрешением конфликта нет смысла: ты либо сознательно становишься на одну сторону, либо на другую, противоположности можно согласовать только иррационально, когда между ними возникает что-то новое, отличное от обеих и в то же время способное воспринимать энергию как одной, так и другой стороны, являться выражением обеих и ни одной из них. Если бы можно было одновременно следовать обоим влечениям: ощущать мысль и мыслить ощущая, то из того, что мы переживали в этот момент, создался бы символ, выражающий достигнутое назначение - тот путь, на котором соединяются «да» и «нет». (Хайдеггер/Гёльдерлин: "Ein Zeichen sind wir, deutungslos" - для размышлений) Для этого нужно проникнуть глубже - к тем основам сознания, которые ещё сохранили свою изначальную инстинктивность и где все психические функции слиты и где нет никакого различия между + и -, вообще между чем-либо, и это бессознательное. Туда не так легко попасть, чтобы совершить интроверсию в бессознательное, нужно отрешиться от всех внутренних и внешних объектов. Что важно - от внутреннего объекта тоже, от идеи, от мысли - иначе было бы невозможно прийти к полной свободе от всякого содержания и определения, т.е., к тому первобытному состоянию бессознательности, когда сознание ещё не различало субъекта и объекта. Бессознательное - это в каком-то смысле и фантазия. Религии - не все, но многие, - давно практикуют подавление в людях бессознательного. Форма, в которой Джизас представил миру содержание своего бессознательного, была принята и объявлена общеобязательной для всех последователей.  С тех пор все индивидуальные фантазии утрачивали всякую значимость и вообще объявлялись ересью. Созданные религией нерушимые символические формы мировоззрения как раз-таки и были призваны полностью заменить бессознательное индивида и парализовать фантазию. Другое дело с восточными религиями - я имею в виду, буддизм, даосизм и т.п., не ислам, конечно. Они как раз направлены на то, чтобы человек смог найти баланс между разрывающими его на части противоположностями путём погружения в бессознательное и отрешения от всего остального, для чего существуют медитации, йога, тапас, дао - путь, «срединный путь»и т. д.

Если бы нужно было перечислить основные потребности современного человека, не знаю даже, каких размеров получился бы этот список, но наверняка в числе основополагающих составляющих были бы потребность во внимании и потребность в признании собственной уникальности. Самый большой кошмар - слиться с "серой массой", подойти под какой-то шаблон, не представлять собой ничего выдающегося и уникального. Кто-то жалуется, что его никто не понимает? Пиздёж, спорим, этот человек упивается своей непонятостью ввиду своей безусловной исключительности, разумеется. Но почему, почему люди стремятся быть непохожими на остальных? Почему так отстаивают свою индивидуальность, к чему это смешное романтизирование своей персоны? Мне кажется, как бы это странно ни звучало, что в нас говорит подсознательный страх смерти. Недавно прочитала у Кэмпбелла одну очень важную мысль: "Ценности и особенности, которые в обычной жизни кажутся важными, исчезают со вселяющим ужас слиянием самости и того, что представляло собой инаковость как таковую. Как и в рассказах о великанах-людоедах, страх потери этой собственной индивидуальности приобретает всю тяжесть опыта трансцендентных переживаний для неподготовленных душ."

Иными словами, почему мы боимся умереть? Каждый представляет себе смерть и что произойдёт после смерти по-разному, но что объединяет все эти представления - потеря собственного "я", тебя как личности больше не будет - вот что самое страшное. Действительно, в древности пребывание в царстве мёртвых означало потерю каких бы то ни было индивидуальных признаков, в связи с этим убеждением возникали сказки, в которых перед героем ставилась задача среди ряда похожих друг на друга как две капли воды девушек узнать дочку царя, чтобы получить её в жёны, к примеру. Я уже кое-что писала про обряд инициации, но повторюсь ещё раз, на всякий случай: обряд инициации - нечто вроде временной смерти, переступавший через порог между жизнью и смертью получал власть над обоими мирами, становился настоящим магом. Для того, чтобы получить царскую дочь, герою нужно было доказать, что он - могущественный чародей, побывавший в ином мире и получивший там сверхспособности, присущие мёртвым.

Читаем у Проппа: "Эта задача основана на том, что искомый в ином царстве не имeет своего индивидуального облика. Все находящиеся там имеют одинаковый облик. В чистом виде это представление имеется в долганском мифе. Здесь умирает дочь старика. Проходят три года. Прозорливец отправляется за ней. Он засыпает и во сне «доходит до места», где живет душа умершей. Но он не может узнать ее. «Там есть, оказывается, три совершенно одинаковые лицом и одеждой девушки. Одна из них старикова дочь. Которая же — он узнать не может. Считает швы их одежды, у всех одинаково ровный счет. Считая, измучился он». Наконец, он узнает искомую по тому, что она упоминает вещь, данную ей матерью. Ее он схватывает и уносит. Он просыпается. Оказывается, он спал девять дней. «Только девушка ихняя не шевелится, то ли умерла, то ли заснула. Вовнутрь этой девушки, как в мешок, стал он укладывать кости. И ожила, и оживши, стала стариковой дочкой». Последние слова очень важны: оживая, мертвец приобретает свои личные свойства. Наоборот, умирая, человек теряет свои личные свойства и признаки и становится неузнаваемым (Долганский фольклор 65)." 

Получается, что смерть сводится к слиянию с Абсолютом, эта идея меня как-то умиротворяет. Ведь правда, все эти безумно красивые, но сложные, запутанные и откровенно фантастические мифы, легенды и вероучения не только не примиряют современного человека с этой мыслью, но и в принципе не имеют никакого эффекта, кроме эстетического. Дело в том, что они эту мысль не эксплицируют, а скрывают за множеством цветастых метафор и недосказанностей, когда для меня лично очень важно было прочитать и, возможно, даже осознать именно это.